В ГЕРМАНИИ БИЗНЕС ТОЛЬКО НАЗЫВАЕТСЯ МАЛЫМ
Николай ТОЛСТИК
Того уж нет, что прежде было
Лесистые холмы немецкой земли Северный Рейн-Вестфалия напоминают нашу Логойщину.
Это сравнение вспомнилось сразу. Все остальное таило новизну.
Двадцать два года назад я неделю жил в этих краях в небольшом ухоженном городке Ферле в семье государственного служащего Тони Доммеса. Пост в муниципальной ратуше у него был невысокий, но в просторном пятикомнатном доме с зеленым газоном у входа ощущались покой, достаток и уверенность в завтрашнем дне. Хозяйка этого уютного гнезда Рут жила по кодексу "трех К" (Kinder, Kirche und Kuche - ребенок, церковь и кухня), которого придерживалась тогда едва ли не каждая уважающая себя западногерманская фрау. Сын Андреас читал в кирхе свои стихи о голоде в Африке, готовился в университет и ожидал от отца автомобиль в подарок по случаю успешного завершения учебы в гимназии.
По вечерам в гости к Доммесам заходили страховой агент Ойген Папе с женой Анной-Лизой. За бокалом рейнвейна немцы горячо сожалели о бедах, принесенных Гитлером Советскому Союзу и Европе, вспоминали серый эрзац-хлеб своего детства и заинтересованно обсуждали со мной, человеком из СССР, вероятность начала новой мировой войны. Похоже, только ее они и боялись. Среди желаний, пожалуй, главным было "снова жить единым фатерландом с братьями за Эльбой". Проблемы личного будущего не очень-то волновали всех, с кем мне приходилось встречаться двадцать два года назад в земле Северный Рейн-Вестфалия, поскольку великих бурь на приватных жизненных горизонтах моих собеседников тогда не предвиделось.
Теперь немцы войны уже не боятся. Исчезли Берлинская стена, а также граница на Эльбе, которые разделяли Германию. Но вместе с ними пал и столь поразивший меня два десятилетия назад глобализм немецких бюргерских желаний.
Студенты Николь Шершун и Зерен Шмитц, чьим гостеприимством мне суждено было воспользоваться на сей раз, куда больше, чем мировыми проблемами, озабочены своими собственными. Хотя эта симпатичная молодая пара не в самом продуктивном для размышлений о прозе жизни возрасте. Но в нынешней Германии о ней многим приходится задумываться всерьез.
Николь и Зерен - "осси", то есть выходцы из бывшей ГДР. Столкнувшись с рынком, прежняя экономика там рухнула, а новая только создается. Вот ребята и подались на запад страны искать места под солнцем. Благо, образование в университетах бесплатное, а студенты, чьи родители отнюдь не Крезы, получают социальную помощь. Практичные Николь и Зерен прикинули, что за общежитие каждому из них пришлось бы заплатить по 190 евро в месяц, а если эти деньги сложить вместе, то как раз хватит на то, чтобы снять трехкомнатную квартиру со скромной меблировкой.
В прежние времена быть бы им венчанными в кирхе мужем и женой. Но сейчас приоритеты иные. На первом плане - личная карьера. Студентка факультета журналистики Дортмундского университета Николь Шершун мечтает выйти замуж годам к тридцати, а ныне мечется по редакциям и студиям. Будущий программист Зерен Шмитц с утра до вечера за компьютером. С работой в Германии туго. Каждый десятый немец трудоспособного возраста ее не имеет. Поэтому на благосклонное внимание нанимателей могут рассчитывать в основном те, кто сумел соединить свою молодость с высокой профессиональной квалификацией.
Николь и Зерен не потребляют хмельного, даже пива. Купленный в складчину старый "Рено" используется лишь при крайней необходимости. В комнате, где молодые коротают у телевизора редкие свободные вечера, для экономии горит лишь одна лампочка в люстре. Это и понятно. Чтобы скромно прокормиться вдвоем, в неделю нужно потратить 50 евро. По статистике, цены в последние годы не растут. Но Николь хорошо помнит дойчмарку. На нее можно было купить гораздо больше.
Конечно, германские социальные стандарты по-прежнему очень высоки. Как говорится, дай Бог нам так жить, как они бедствуют. На рождественской распродаже я купил пару удобной немецкой обуви всего за 20 евро, а модную рубашку-куртку для сына и вовсе за 8. Мои попытки бросить в шляпу уличному попрошайке какую-то мелочь Николь решительно пресекла, сообщив, что это у человека хобби такое - сшибать центы у доверчивых иностранцев. У немцев этот номер не пройдет, поскольку все знают - обратившись к властям, любой бомж получит жилье и средства на вполне сносное существование.
Но та же юная Николь уже всерьез задумывается о том, чтобы начать откладывать деньги себе на старость. На пенсионную систему надежды слабеют. Немцы стареют, поздно создают семьи, рожают мало детей, без остатка тратят молодые годы на завоевание места под солнцем. Вот Николь и считает, что скоро содержать все возрастающую армию стариков будет некому.
Два десятилетия назад в процветающей земле Северный Рейн-Вестфалия мысли о собственной старости редко посещали молодые головы. Резкое замедление темпов экономического развития, во многом связанное с огромными затратами на нужды присоединенных земель бывшей ГДР, а также больно ударивший по бюргерскому карману переход с дойчмарки на евро, породили другие приоритеты и настроения. Как прежде мои собеседники боялись новой мировой войны, так сейчас все, с кем пришлось встречаться, озабочены тем, чтобы под напором проблем не рухнул привычный уровень жизни.
Конечно, Германия велика и ныне похожа на лоскутное одеяло. Бавария, Баден-Вюртемберг, регион от Франкфурта-на-Майне до Кельна, где сосредоточены современные наукоемкие производства, по-прежнему процветают. Среди присоединенных восточных земель бурно стартовала Саксония, куда пришли новые технологии.
Но я-то был в старинном промышленном городе Дортмунде, центре знаменитого Рурского бассейна. Его сами немцы иначе, как "депрессивный регион", сейчас не называют.
Новые монстры не селятся
в заброшенных берлогах
Теперь бы уже никому и в голову не пришло затевать ради Рура мировые войны, как это дважды произошло в прошлом веке. Хотя здесь по-прежнему добывают каменный уголь, а неподалеку во французских провинциях Эльзас и Лотарингия - железную руду. Это соседство, позволявшее создать вселенскую монополию в производстве стали, оружия и машин, стоило человечеству миллионы жизней.
Но Рур уже не индустриальное сердце Германии. Здесь еще выдают на-гора 16 миллионов тонн угля в год, что, однако, впятеро меньше, чем тридцать лет назад. Эта небольшая добыча - чистая благотворительность со стороны государства. Если бы не его дотации, шахты пришлось бы закрыть, а потомственных горняков отправить на биржу труда. Дело в том, что тонна добываемого на полуторакилометровой глубине рурского угля стоит 150 евро, а черпаемого ковшами экскаваторов австралийского - только 50. Вместе с перевозкой по двум океанам.
В Дортмунде уже не осталось некогда всемирно известных металлургических и машиностроительных заводов Круппа и Тиссена. Но в Дуйсбурге еще действует второе по величине в Европе производство стали, где работает 50 тысяч человек. Это последнее сталеплавильное предприятие Германии. Остальные закрыты за ненадобностью. На мировом рынке сейчас кормит не железо, а высокие наукоемкие технологии.
Но ведь Рурский бассейн веками складывался как гигантская кочегарка, огромный металлургический и машиностроительный комбинат не только Германии, но и всей Западной Европы. Города здесь давно слились в единый промышленный мегаполис, а заводы были городами в городах.
И вдруг все это оказалось никому не нужным. Крупный старый капитал из Рура ушел, а тот, что помоложе, предпочел осваивать Восточную Германию. Ведь на пустыре строить всегда проще, чем в густонаселенном квартале. Так исчезли традиционные индустриальные отрасли-гиганты, а новые пока не возникли. Да и невозможно одного промышленного колосса заменить на другого, равноценного по масштабам. Каждому такому монстру нужна своя специфическая среда обитания. В заброшенной чужой "берлоге" ему обычно неуютно.
Вот так и возник на месте вчерашнего экономического центра Западной Европы "депрессивный регион". Со всеми вытекающими из этого понятия последствиями.
Здесь разом распалась связь времен. Многие потомственные шахтеры, металлурги, машиностроители оказались без привычного, еще дедами и прадедами освоенного занятия. Исчезают веками создаваемые жизненные ценности и ориентиры.
Кюветы автобанов при выездах из рурских городов непривычно завалены мусором. Дортмунд, Бохум, Дуйсбург размалеваны граффити. "Художники" добрались даже до стен личных особняков, что уже никак не соответствует традиционной немецкой добропорядочности и уважению к чужой собственности.
- Хулиганы, - кратко прокомментировала уличное "творчество" Николь.
В извечно стабильном Руре произошел социальный и миграционный тектонический сдвиг. Коренная молодежь стремится уехать в Баварию или Баден-Вюртемберг, потому что в родных краях каждый седьмой трудоспособный остался без работы. Образовавшуюся нишу быстро занимают выходцы из бывшей ГДР. Ведь в Мекленбурге работы не имеет почти каждый четвертый. Великое же переселение народов всегда сопровождается изменением нравов не в лучшую сторону - что у немцев, что у нас.
Руру сейчас нелегко. В Германии развернулась дискуссия, стоит ли дотировать из государственного бюджета заведомо бесперспективные здешние отрасли - добычу угля и сельское хозяйство. Оппозиция, которая вполне может вскоре прийти к власти, считает, что не стоит. Член Совета Свободной демократической партии в Дортмунде Клаус Штратенверт сообщил мне, что либералы, к которым он принадлежит, считают необходимым поддерживать в Руре из казны лишь образование, обучение новым профессиям, да еще развитие наукоемких технологий. В этом свободные демократы находят понимание у христианских демократов - самой крупной оппозиционной силы страны. Многие известные экономисты тоже настроены весьма решительно. Доктор Гюнтер Кайзер, научный руководитель Института исследований среднего бизнеса в Бонне, назвал в нашем разговоре стремление рурских традиционалистов продолжать путь дедов и отцов "романтическим идиотизмом".
- Поддержка государством убыточных отраслей только затягивает их агонию, - считает авторитетный ученый.
Так что же, Германия ставит жирный крест на вчерашнем своем промышленном символе? Вовсе нет. Она считает, что Рурская область должна возродиться. Но уже в ином качестве. Прошлые заслуги - самая плохо конвертируемая валюта в рыночной экономике. Производить надо то, что покупается сейчас, а не Plusquamperfekt. Это слово в немецком означает давно прошедшее время.
Чтобы пробились новые ростки, не вызвав социальной бури, ставка делается на стимулирование малого и среднего бизнеса. Причем не только в Рурской области, но и во всей Германии. И не только сейчас, но и во все послевоенные годы. Это испытанные дрожжи экономического роста и традиционный амортизатор западного общества, предохраняющий его от серьезных потрясений.
Собственно, ради знакомства с немецкой системой развития малого и среднего предпринимательства я и приехал в Дортмунд с помощью плодотворно действующего в Минске Международного образовательного центра. Беларусь, конечно, не Рур, но крупные предприятия с устаревшей технологией и неконкурентоспособной продукцией есть и у нас. Все острее проявляется и проблема скрытой безработицы, которую тоже придется решать, если хотим, чтобы отечественная экономика приобрела должную эффективность. Так что германский опыт для нас не чужой. А "депрессивный регион" как раз то место, где лучше всего видно, как действует отлаженный немецкий механизм.
Продолжение следует.
|
